«Господь не делал различий между оппозицией и властью». Интервью с единственным белгородским священником, подписавшим письмо в поддержку политзаключённых

17 сентября на портале «Православие и Мир» появилось открытое письмо в поддержку фигурантов «московского дела» — его подписали около 50 священников Русской Православной Церкви. Среди подписантов оказался белгородский монах, игумен Агафангел (Белых), который является настоятелем Архиерейского подворья храма Святой Троицы в корочанской Новотроевке.

Авторы письма посчитали, что московских протестующих наказывают несправедливо и несоразмерно их поступкам, а суды даже не хотят смотреть на явные доказательства их невиновности — а также выразили обеспокоенность тем, что «вынесенные приговоры в большей степени похожи на запугивание граждан России».

В московском патриархате сначала назвали письмо политическим, но затем поручили проверить дело на предмет нарушений прав его фигурантов. А количество подписантов письма выросло всего в три раза.

Игорь Ермоленко съездил к монаху в Новотроевку, чтобы получше узнать о единственном белгородском священнике, публично поддержавшем политзаключённых — и почему, по его мнению, он так и остался единственным.

— Что вас сподвигло на благородный, но необычный для священника РПЦ шаг?

— Я не вижу в этом ничего из ряда вон выходящего. В общем-то, это обычный долг священника. Если вы помните, письмо начинается словами «Исполняя пастырский долг печалования о заключенных, мы, священники Русской Православной Церкви, каждый от своего имени, считаем своим долгом выразить убеждение…».

Печалование — старинное слово. Означает ходатайство духовных лиц за заключённых. Причём там не столь важно, виноват человек или нет.

В Евангелии Господь говорит, перечисляя те добродетели, которые ведут ко спасению: «В темнице был, вы посетили меня». Там не сказано, виноват, не виноват был. Да и сам Христос был осуждён на смертную казнь согласно закону того времени. Хотя был невиновен.

Поэтому печалование — это обычное дело для духовенства, для священника. Кстати, был комментарий от заместителя главы информационного отдела патриархата Вахтанга Кипшидзе, где он сказал, что печалование совершается Церковью, — хоть и не всегда публичным образом. Патриарх Кирилл прямо сказал в 2016 году, что «печалование о заключённых всегда было частью миссии Православной Церкви».

— И всё же это на моей памяти первый случай такого подписания.

— До этого было много различных политических петиций в защиту всяких, всевозможных людей. Однако всё это было в контексте некоего политического противостояния. И тексты типа: «Свободу Юрию Деточкину» — это не наш формат. А в этом письме, стилистически может быть и нет, но евангельски хорошо выдержанно всё, на мой взгляд, всё верно.

О людях, которые осуждены. Причём не было ведь разговора в письме о каком-то их безоговорочном помиловании, просто просили рассмотреть это дело повнимательнее, рассмотреть обстоятельства, которые не были учтены.

Письмо подписали, большей частью, во многом мои знакомые люди. С которыми меня связывали разные миссионерские проекты на протяжении последних двадцати лет.

— Блоги на «Православие и мир»?

— Нет, именно реальные миссионерские проекты. Со многими мы знакомы просто вживую. Я смотрю: вот, это хорошая компания моих друзей, делают доброе дело, евангельское.

Тем более мы знаем, что сейчас нравственный образ Церкви непонятен большинству. Потому что не все хорошо знают первоисточник, Священное Писание. Не все могут для себя сформулировать, что вообще должна делать Церковь в этом мире, а что не должна. Отсюда и смятение непонятное, и всякие горячие заявления. Поэтому это письмо очень полезно в этом смысле.

Дорога к подворью отца Агафангела

— Как вам кажется, почему такое небольшое количество священников подписали письмо — и почему больше никто из белгородских священников его не подписал?

— На мой взгляд, письмо возникло стихийно в довольно узкой среде священников, знакомых друг с другом, и тех, кто общается в социальных сетях. Разумеется, из пятидесяти тысяч представителей духовенства— условно, столько в Московском Патриархате считают всех священников и епископов, — не все так остро следят за тем, что выкладывается в фейсбуке. Большая часть духовенства нашей области просто не присутствует постоянно в социальных сетях, и о самом существовании этого текста, слава Богу, узнаёт постфактум.

Я увидел, что добрые мои друзья у себя опубликовали это письмо, и решил присоединиться. Я думаю, ответ на ваш вопрос в том, что наше духовенство, к счастью, не сильно озабочено тем, что там бурлит в социальных сетях. И это хорошо, — они занимаются куда более насущными делами на своих приходах.

— Но история приобрела широкую огласку, и только ленивый не слышал по радио, что священники подписали письмо. При этом остаётся немногим более ста подписей спустя такое время.

— Я не слушаю радио, я ленивый, и я не слышал. Я думаю, что те двести подписей, которые сейчас есть, а их, кажется, уже двести, я думаю, что это нормально, хорошо.

— Может быть другие боятся? Или не рискуют?

— Уверен, что большая часть людей согласна [с письмом]. Ну и чего здесь можно бояться? Я не понимаю. Это был евангельский [жест]. Чего бояться?

— Вдруг отстранят. Или неприятные отношения сложатся с руководством.

— Отстранят за что?

— У многих же самоцензура развита.

— Да, Игорь, вы правы, и самоцензура должна быть. Но когда мы говорим о возможности подписания этого письма, надо понимать, что есть люди, которые вообще не склонны к таким вот публичным деяниям. Я знаю прекрасных, хороших и добрых пастырей, которые говорят, что будут молиться, чтобы этот вопрос разрешился хорошо.

Это важно, и я прошу, чтобы вы это отметили, многие священники говорят, что нужно молиться, чтобы всё разрешилось. Это не те люди, которые регулярно подписывают всякие публичные тексты. Но они молятся, и это намного важнее! Они несут свой подвиг. Взять, например, и подписать письмо и сказать всем, что ты подписал — ну и что означает это? То, что ты подписал? А что ты сделал?

Есть люди, которые много лучше меня — они Богу молятся и ничего там не подписывают. И этот их подвиг куда значимее, чем это моё несущественное действие.

Прихожане в подворье бывают редко (в Новотроевке круглый год живёт всего 26 человек) — но его двери не закрываются

— Вы хорошо заметили, что не все понимают роль православной церкви. Мне кажется, из-за резонансных инфоповодов многие её воспринимают как консервативную институцию, всегда отстаивающую интересы власти, а не общества. А здесь священники поддержали политзаключённых: некоторые из них случайно ими оказались, некоторые являются оппозицией.

Недавно был случай в Москве, когда протестующие смогли укрыться от росгвардейцев с дубинками в храме. И настоятель их принял.

Это было удивительно: с каких пор церковь защищает оппозицию?

— Ну там не так всё было драматично, что одни бежали с дубинками, а другим негде было укрыться. Там были перекрыты выходы в боковые улицы, и можно было выйти через территорию церкви. Священник их пропустил.

— Но они остались, многие даже отстояли службу.

— Да, и слава Богу! Но, там не было такого, что их убивали, а они спасались. Нет, нет. Там, чтобы выйти, можно было это свободно сделать через территорию Храма Космы и Дамиана, в Столешниковом, отец Иоанн сделал то, что мог сделать добрый священник, в этой ситуации. Я этому рад зело, конечно, что вот такой пастырь у нас служит.

— Не кажется ли вам, что это хорошие инфоповоды, показывающие, что церковь с народом, с людьми? А не «за власть».

— Я не вижу эту ситуацию в формате противостояния «или власть, или народ». Церковь — это не политическая организация. Я бы даже сказал, что это вообще не организация. Мы считаем, что мы, это, всё-таки, мистический организм, община людей верующих во Христа. И в число верующих людей входят, как и представители государства, власти, представители политической оппозиции, самых разных партий. Как ни странно, и даже смешно, — включая КПРФ.

И, в общем-то, церковь не может быть за какую-то политическую сторону. Я сам по себе человек очень аполитичный, моя юность прошла в 80-е годы, в этих всех несистемных неформальных движениях, и для меня любая формализация, ангажированность политическая, неприятна.

Здесь отец Агафангел проводит богослужения

— А что это были за неформальные организации? Религиозные? Или с музыкой связаны?

— Нет-нет. Хиппи всякие. Хиппи-дриппи.

— Интересно.

— И для меня любая политическая ангажированность, как за власть, как за оппозицию, она непонятна. Церковь в себя вбирает всех людей. Пусть они между собой выясняют политические пристрастия, преференции.

Мы же знаем, что в число учеников Христовых входили и зилоты — это были тогда очень резкие оппозиционеры, и члены Синедриона, по-нашему говоря сенаторы. Никодим, например. Господь не делал между ними различия. Надо понимать, что Церковь всегда над этими вещами стоит.

Что же касается консерватизма церковного, в сравнении с современностью, с новейшими трендами и брендами, то мне это забавно слышать. Потому что церковь всегда исповедует ту веру, которая была сформулирована в первом веке, то есть две тысячи лет назад.

Она исповедовала её во втором веке, когда был рабовладельческий строй и Римская империя. В третьем и четвёртом веках, когда Римская империя разделилась. В пятом, шестом, седьмом, восьмом, девятом и десятом веках.

— Но церковь же меняется.

— Церковь меняется в силу внешнего её устроения, разумеется. Какие-то возникают внешние институты, какие-то пропадают. Вот, взять конфету и обёрточку — Петр Николаевич Мамонов подобный пример приводил. Можно обёрточку поменять, сделать редизайн, более красивый логотип, более современную закрутку придумать. Но конфета одна и та же остаётся и за это её любят. Так и здесь тоже.

И когда ты понимаешь, что мы читаем на каждом богослужении молитву «Символ веры», которая была сформулирована две тысячи лет назад, и она неизменна с тех пор, читаем то же самое Евангелие, неизменное с тех пор, а с тех пор сменилось огромное количество государственных строев, возникли великие империи и разрушились, а церковь всё равно пребывает. А то, что касается внешних вещей, разумеется, это будет меняться всё время. Церковь — живой организм, она не может влезть в те же пелёнки, как и вы, когда вам был годик. Ведь и вы, Игорь. Как фамилия ваша?

— Ермоленко.

— Игорь Ермоленко. Когда вам был годик, вы были Игорем Ермоленко. Сейчас вам сколько лет?

— 23.

— И сейчас вы тоже Игорь Ермоленко, да? Хотя у вас разная одежда. Но вы Игорь Ермоленко. Так и церковь тоже. Где-то она говорит на китайском, где-то на японском. Где-то один богослужебный обряд, где-то чуточку изменённый. Это всё обёрточка, внешние вещи. И почему-то те добрые люди, кто глубоко не знают историю церкви, её сущность, они обращают внимание на третьестепенные вещи. Тут так, а вот тут этак, а надо вот так. Мне изнутри смотреть на это немножко забавно. Можно и так, и так, и это можно. И — то. В любви Христовой, все можно!

— Вы много времени проводите в интернете, присутствуете в фейсбуке, на вас подписаны многие лидеры мнений.

Что касается лидеров мнений, говорящий о православии, то мне чаще всего попадаются на глаза журналист Александр Невзоров, исповедующий атеизм, и богослов Андрей Кураев [протодиакон РПЦ, критикующий руководство РПЦ]. Вам наверняка тоже. Расскажите, что вы думаете про обоих.

— Невзорова мне смотреть неинтересно. Я давно живу на свете и помню его по программе «600 секунд», и, в общем, его генезис как журналиста на моих глазах проходил. Он эпатажный человек, и ради эпатажа он многие важные, значащие вещи считает возможным пропускать.

Во-вторых, его атеизм просто мне неинтересен. С таким собеседником мне было бы неинтересно говорить. Для него главное, как мне думается, это хайп и реализация каких-то своих внутренних душевных состояний. Недаром, у него было прозвище «Неврозов» в своё время, когда он ещё вёл «600 секунд» и не позиционировал себя таким антирелигиозным человеком. Конечно, это мое мнение и оно может быть ошибочным.

С отцом Андреем мы хорошо знакомы лично, мы с ним также поучаствовали во многих миссионерских проектах, вместе работали даже над учебником по миссиологии в 2007 году.

Я иногда читаю, что он пишет, но специально не слежу. Бывает, он в Facebook выкладывает ссылки на свои тексты в Livejournal. Но, я бы не сказал, что утром просыпаюсь и думаю: что же там Кураев написал? Нет, конечно.

— А какое отношение к Кураеву среди ваших коллег?

— В основном жалеют. Потому что те тексты, которые отец Андрей писал 25 лет назад, и те, которые он пишет сейчас — это небо и земля.

— Ну вот сейчас он стал таким ярким оппозиционером внутри церкви. По сути, главным.

— Опять-таки, есть оппозиция, которая конструктивна, а есть оппозиция, вызванная внутренними переживаниями, которые, возможно, не имеют отношения к реальному положению дел. Человек может просто быть обиженным на что-то, может выражать свои внутренние комплексы и, принимать это за праведное рвение. Я не говорю это именно про отца Андрея. Просто его оппозиция, на мой взгляд, неконструктивна, она эмоциональна. Она не ведет к добру.. То есть иногда видно, что он пишет в таком формате: Гляньте! Вот, я щас им…

— Щас я им покажу?

— Ага! Любые эмоции, когда они зашкаливают, они пользы не приносят.

На территории подворья есть маленький прудик — и отец Агафангел разводит там рыбу

— Вы уже упоминали в беседе Вахтанга Кипшидзе. Комментируя открытое письмо, он сказал, что да, священнослужители могут заниматься правозащитной деятельностью, а это письмо он назвал политическим действием.

— Он может ошибаться. Любой человек имеет право на ошибку.

— Вот как раз сегодня в новостях я читал, что РПЦ выступила в поддержку фигурантов «московского дела» (журналист ошибся, на самом деле РПЦ поручила проверить дело на нарушение прав фигурантов — и поддержать их, если факты подтвердятся).

— Поэтому я и говорю: он человек, мог ошибиться, поторопиться высказать личное мнение. Дело в том, что если внимательно посмотреть текст письма, в нём нет ни одного политического лозунга. Само письмо обращено к властям, которых мы, разумеется, считаем легитимными. И как на законном основании избранных, мы их призываем разобраться в этом вопросе.

Вы же помните из курса теории государства и права, что главное отличие государства в том, что оно обладает правом на легитимное насилие для защиты своих ценностей. А мы как граждане государства делегируем властям это право. И на каждом богослужении верующие люди молятся о властях, о воинстве: «Да тихо и безмолвно мы поживём в тишине их, во всяком благочестии и чистоте». То есть мы желаем чистой жизни, благочестивой, праведной, и для этого мы молимся о властях и воинстве, чтобы также они пребывали в тишине.

Поэтому это письмо абсолютно не политическое. Более того, я бы на него и внимание не обратил, если бы оно было полно разных политических лозунгов. Это совершенно евангельское, христианское письмо.

— У вас в блоге указано место службы не Новотроевка…

— …посёлок Тикси.

— Да. Как вас туда занесло?

— Это была очередная командировка. Так получилось, что наша белгородская семинария готовит миссионеров, поэтому, когда я стал священником, отправился в свою первую поездку, это был 2005 год, на Колыму, в Магаданскую область, потом была Чукотка. Следующая моя поездка долгосрочная была в Якутию, на берег моря Лаптевых, в посёлок Тикси. Там в общей сложности я пробыл до 2015 года, хотя, параллельно, еще служил три года в Валуйках, но приходилось летать — туда-сюда постоянно.

— Сколько лет были там?

— С 2009 по 2015 год — шесть лет. Мы там построили храм. Сначала спроектировали, нужно было учесть особенности Крайнего Севера.

— А проектировал кто? Нанимали проектировщиков?

— Да, ярославские проектировщики занимались. Ясное дело, мы их консультировали: они в Ярославле, мы в Якутии. Мы им рисовали всё на бумажке, отсылали, они нам присылали уже чертежи правильные, строительные.

— Через интернет общались или по почте?

— Через электронную почту, конечно. Хотя интернет там довольно слабенький. Приходилось по ночам всё делать, когда трафик более-менее нормальный.

В итоге мы этот проект создали, и в 2013 году начали строить. В 2014 году храм был построен, освящён.

— И как вам такое путешествие? В Тикси через Колыму и Магадан. Как вам Россия?

— Ну, это было послушание. Конечно, интересно. Я до 30 лет европейскую часть России объездил, жил в Калининграде долгое время, в Прибалтике, в Питере, в Абхазии. А вот туда, за Урал, меня не заносило.

Конечно, это было поразительно. Ты летишь шесть часов на самолёте, летел, вышел. И это Якутск. А ещё дальше столько же России, ещё такое же расстояние.

— Якутск довольно неплохой город, и благоустроенный.

— Да, единственный приличный город на всю Якутию. Хотя, Мирный еще..

— А как вам Воркута, Магадан?

— Магадан тоже довольно хороший город, центральный город Магаданской области, сравнительно благоустроенный, всё там есть. И, даже, в театр мы там ходили. А Воркута на меня в своё время, мы там тоже бывали, немножко гнетущее впечатление произвела.

— Полупустой, люди уезжают.

— Ну, да. А Тикси, когда я туда прилетел, первое, что я увидел — это дома с пустыми окнами, собаки всякие голубоглазые, забавные по улицам бегают, интересно…

— Грустно было?

— Нет, нет, — наоборот. Надо было сразу начинать работать, что-то делать, организовывать приход, заниматься текущими делами. Некогда было грустить. Было весело.

Игумен Агафангел в Тикси

— А люди — чем они отличаются там от людей из европейской части России?

— Проще. Я не скажу, что лучше. Есть такой штамп, что сибиряки или северяне лучше, они добрые. Нет, люди-то везде одинаковые. Есть и злые, и хорошие, и добрые. Но отношения проще. Нет нашей словесной витиеватости. Да — да, нет — нет.

— Без хитрецы?

— Да. Если плохо — значит плохо. Хорошо — значит хорошо. Всё понятнее в отношениях.

— До вас в Тикси был священник?

— Постоянного не было. Раз в год приезжал на неделю — и всё.

— То есть отслужить службу, отпустить грехи и уехать.

— Да.

— Церковь не теряла своих прихожан?

— Как такового прихода там особо и не было. Верующих может пять-шесть человек, и всё. Конечно, когда мы начали молиться постоянно, служить, построили храм, там появился хороший приход. Там сейчас, наверное, человек 50 община составляет. Сам храм стоит в центре посёлка, хорошее место.

— А в Абхазии вы что делали?

— Ну это были ещё просто 80-х годов поездки, тусовочные.

— Новоайфон… Новый Афон, не помню, как правильно. Там были?

— Да, там. У 25/17, если помните, было такое: «Кому Айфон и… «Сваровски».

Кому Афон и… Саровский».

— Я недавно был в Новом Афоне, посмотрел на эти церкви. Я так понимаю, это византийская архитектура? Интересная.

— Посмотрите сюда (показывает на фото). Вот этот человек, который слева изображён, это наш земляк из Старого Оскола, Иероним (Соломенцов). Он был духовником монастыря на Афоне греческом. И он в конце XIX века благословил открыть пять новоафонских монастырей в России. Они были открыты в Абхазии, в Адыгее, на Юге России.

И самый известный из них — новоафонский монастырь в Абхазии. Удивительное место, фрески, которые до сих пор сохранились нетронутыми. Жалко, непонятная ситуация с Абхазией у нас сейчас.

— Да, я обратил внимание. На нетронутых фресках надписи «Здесь был Юра».

— Там же был и дом отдыха когда-то, или что-то такое?

— Ну вообще по этим стенам можно даже посмотреть, как менялась Абхазия. С точки зрения истории всё это интересно.

— Я однажды в одном из древних монастырей в Иерусалиме. Кажется, это был монастырь Креста, где Шота Руставели на фресках увидел какую-то нацарапанную надпись, здесь был такой-то такой-то, тысяча восемьсот какой-то там год. Так что наверное это было всегда.

— Отец, меня заинтересовала ваша фраза о молодости, о хиппи. Не могли бы вы об этом немного рассказать? Я не сильно знаю историю движения хиппи в Советском Союзе — но наверняка же это было под запретом?

— Не столько это было под запретом, сколько жёстко не приветствовалось. У вас, — молодёжи, такая вещь забыта, как если бы тебя арестовали за внешний вид. Почему ты в таком виде типа? Почему серьга в ухе, почему волосы длинные, почему джинсы в дырках? А меня принимали «за внешний», было дело в Вильнюсе, даже еще в 90-м.

— У вас просто тусовка была? На природу с гитарой? Или как?

— Это в фантазиях каких-то. Типа sunday hippyes — те, кто живет дома и, на выходных куда-то там, на тусовки едет, отпросившись у предков. Реально, это было куда жёстче, чем сейчас. Жизнь вне дома, вообще, можно сказать. Жизнь в пути, своеобразное бродяжничество. Подвиг, в некотором смысле. Летом все выезжали куда-то, ближе к морю, надолго. Зимой собирались в больших городах, Москва, Питер, сибирские мегаполисы.

— А где жили? Если в городе зимой.

— Ну какую-нибудь вписку находили всегда. Была же целая система вписок своих людей.

— И как это без интернета всё решалось?

— Очень просто. Не было интернета, не было мобильных телефонов, но у тебя был ксивник (не знаю, как объяснить ) и в нем… ну, типа блокнот. И часто можно было видеть , как люди, где-то повстречавшись на перепутьях дорог, говорили: «Так, я завтра еду в Казань. Пипл, киньте мне вписки». И все: пиши, такой-то такой-то телефон. Домашний, конечно, телефон.

И всё, человек ехал в Казань автостопом, или «на собаках» (так на слэнге назывались электрички). Звонил: «Мне Кэт такая-то дала ваш телефон, я — такой-то». И всё. Всё было нормально, тебя встречали с распростёртыми объятьями.

Идёшь по улице, видишь на другой стороне улице тоже чел идёт с хайрами, с феньками. Хай, пипл. Ты откуда? О-о! Вот так было.

— А травка была?

— Да. К сожалению, очень много людей погибало по этой причине.

— Ну от травки не погибали, наверное. На что-то тяжёлое переходили?

— Ну всё равно: любые вещи, изменяющие сознание, изменяют его, как правило, не в лучшую сторону. Это от опыта. И этот опыт — негативный, и ему тридцать пять лет, поверьте уж.

— А как с этим было в Советском Союзе? Доступно?

— Я думаю, что было, к счастью, не так доступно, как сейчас. И всё равно, это криминальная статья, это преследовалось, разумеется.

— Кстати, вы когда-нибудь служили в колониях?

— Я служил в Валуйках, в течение нескольких лет в женской колонии, бывал и в мужских, на малолетку заезжал. Священник вхож везде: и в роддом, и в тюрьму, и в морг.

— А что чаще заключённые просят отпустить: тот грех, за которых сидят, или что-то личное?

— А ведь это и есть личное. В любом случае преступление — это грех. Кража, убийство, насилие против другого человека, или какая-то другая вещь, которая является преступлением против закона Божьего, она всегда является результатом проблем личности.

Семечко посеяно, его можно не заметить, а плод вырастает — и он виден. Так и здесь: преступление — это результат разложения, распада души и нравственности. Поэтому эти вещи совершенно связаны, глубоко.

Дом в подворье Новотроевки, где живут монахи и послушники

— Сейчас ехал в Новотроевку и был удивлён: глушь, маленькая дорога, людей почти нет. Как вас сюда занесло?

— Буквально месяц назад здесь сделали дорогу. Раньше тут была колдобина на колдобине.

Когда я попросился после своих поездок обратно в епархию Белгородскую, — попросился в тихое место, покатался уже по стране.

— Натусовались.

— Да, мне важна, сейчас, моя монашеская жизнь. Для этого нужно тихое спокойное место, труд какой-то постоянный.

Подворье — это такой формат, который отличается от прихода. Приход подразумевает общину, людей, прихожан, которые приходят в храм молиться.

А подворье не предполагает приходской общины. Это некое такое начало скитского устроения. У нас есть благословение нашего владыки на монастырское устроение, здесь живу я, ещё один монах и два послушника. Четыре человека.

Если хочется тишины, на два-три дня, приезжайте — у нас её много.

источник